Окрытое или разбитое сердце.


© Карл Ренц , Отрывки из бесед

Мексиканка: У меня вопрос. В чем смысл слов Раманы о том, что когда ум разбит, то мы попадаем в сердце? Я много раз пыталась понять, что это значит. Это что-то вроде коана, который решают монахи? В чем разница между «убить ум» и «разбить ум»? Что означает «разбить ум»?

 Карл: У тебя разбито сердце.

 Мексиканка: А какое отношение это имеет к «расщепленной секунде», о которой ты говоришь? Разбитый ум подобен расщепленной секунде?

 Карл: Это когда разбивается сердце.

 Мексиканка: Ты всегда говоришь «сердце».

 Карл: Когда сердце разбито, у тебя начинается существование с разбитым сердцем. Ты больше ни во что не влюблена. Когда сердце полностью разбито, в эту самую расщепленную секунду исчезает ум. Ум существует только пока есть сердце – любящий и нечто любимое. Однако с разбитым сердцем больше нет ума, потому что ты больше ни к чему не привязана. Поэтому разбитый ум по сути означает разбитое сердце. Сердце полностью разбито в тот момент, когда любящего больше нет и нет объекта любви. Когда объект любви исчезает, исчезает любящий, а с разбитым сердцем исчезает и ум. Ум существует только потому, что есть любящий и нечто любимое, что-то, что тебя волнует. Это одно и то же. В эту расщепленную секунду ты утрачиваешь всю склейку. Ты больше не имеешь понятия о чем-либо. Твое сердце разбито, больше нет любящего и любимого, и исчезла даже сама идея «любви».

 Мексиканка: Это все то, о чем ты постоянно говоришь.

 Карл: Да, всегда указывая на То.

 Мексиканка: Ну так и что это за «расщепленная секунда»?

 Карл: Оно разбивается в расщепленную секунду. Ты можешь вдавливать его какое-то время, но позже оно снова выскочит. Когда оно разбивается, то разбивается мгновенно, а не в замедленном режиме. Поэтому это называется «разбивание сердца». Момент, когда оно разбивается, – это расщепленная секунда. Время отсутствует. Все остальное, вроде медитации, может прогнуть его, но ты не сможешь его разрушить. Оно разбивается мгновенно, потому что мгновенно разбиваются все идеи взаимоотношений. Это означает быть с разбитым сердцем. Когда ты утрачиваешь ту абсолютную любовь к себе, то больше никого не остается. Это расщепленная секунда. Ты выпадаешь из того существования. Это не что-то, к чему можно прийти путем понимания или еще как-то. Это просто возникает путем отказа от любви к самой любви.

 Аико: Тогда что значит «открыть сердце»?

 Карл: Это хирургическое вмешательство, но оно не разобьет сердце. Оно просто его откроет.

 Аико: Оно должно быть открыто, прежде чем разбиться?

 Карл: Нет. «Открытое сердце» подобно «сердцу единства», благодати или чувству единства. Оно больше не может разбиться. Оно разбивается здесь – будучи влюбленным в мир и затем утрачивая эту любовь. Но не путем движения к тому единству или другому месту, куда можно приземлиться. Оно должно разбиться здесь, сейчас, а не в каком-то особом состоянии.

(слышен отдаленный звук взрыва)

 Аико: Можно ли раствориться в единстве? Это другой способ избавиться от ума?

 Карл: Нет. Из единства все возвращаются обратно. То, что является любовью, является единством, и оно всегда возвращается к разделению любящего и любимого. Многие люди от относительной любви приходят к единой любви, но затем прекрасная девушка или молодой человек встречается им на пути, и они снова возвращаются к тому, с чего начали. В любом случае, это не имеет никакой ценности. Это блаженство единства мимолетно. Оно многое обещает, но ничего не дает.

 Аико: У меня есть гуру, и он – сама любовь.

 Карл: Кто так говорит?

 Аико: Я это вижу.

 Карл: Кто это видит? Кто определяет это? Кто устанавливает критерии любви? Ты.

 Аико: Это моя надежда.

 Карл: Это твое мнение.

 Аико: Это моя проекция.

 Карл: Это твое страстное желание, это твоя преданность, все, что угодно. Именно ты порождаешь их. Это твое представление о том, каким все должно быть. Потому что ты жаждешь То, ты рисуешь себе образ, а затем проецируешь его на того гуру. Но это по-прежнему относительная любовь. Какую бы любовь ты ни испытывала, она относительна. Подчеркиваю, в этом нет ничего плохого. Я просто обращаю внимание на то, что ты можешь идти к тому месту единства и любви, но куда бы ты ни пришла, тебе снова придется уйти. То, которое есть ты, при любых обстоятельствах останется Тем, что оно есть. Все, чему требуются особые обстоятельства, вроде определения любви, – зависимость. Любовь, которая делает тебя зависимой, конечно же, не есть свобода, которую ты ищешь. Поэтому ты вновь облекаешь ее в форму, выбирая для этого некого возлюбленного гуру. Это нормально, пойми только, что это не свобода.

 Роза: Ум существует?

 Карл: Существует, как существуют облака. Облака существуют? На какое-то время да; потом прошел дождь – и они исчезли.

 Роза: Значит, это просто пучок мыслей?

 Карл: Одна мысль, окруженная другими мыслями. Но когда ты хочешь, чтобы они исчезли, ты делаешь их реальными. В один прекрасный день облако проливается дождем, а затем исчезает. Таков ум. Он снова становится облаком, затем снова идет дождь, а затем опять появляется облако. То, что является водой, всегда вновь создает облако.

 Роза: Что значит, когда говорят «ум падает в сердце» или «ум растворяется в сердце»?

 Карл: Это когда сердце разбито. Тогда это пустое Сердце. И только эта пустота может вместить в себя полноту существования. В этой полноте существования больше нет места уму, потому что ума не существует в полноте Того, что есть. В этом разбитом сердце, в котором Сердце абсолютно свободно ото всякой идеи любви или свободы, может содержаться тотальность. Но как только появляется определение любви, или тот, кто определяет любовь как «единство», или «божественность», или еще как-нибудь, оно оккупировано. Начинается захват и обладание. Появляется кто-то, дающий определение чему-то. Определяющий – это ум. Но в пустоте Сердца нет места для определяющего. Поэтому эта пустота Сердца содержит абсолютную тотальность существования, а не какую-то идею. То первое представление обо «мне», «я»-мысль, идея обладания захватывает все.

 Роза: А наиболее близкое слово – хотя всякое слово будет ограничением – это «недвижи?мость»?

 Карл: Само То есть недвижи?мость, но эта недвижи?мость не знает недвижи?мости. Это просто указатель на То, с которым никогда ничего не случалось. В нем нет возникновения и ухода. Оно недвижимо в себе. Оно никогда не пребывает во времени или вне времени. У него вообще нет никакого определения. Оно настолько совершенно в себе, что ему даже не надо существовать, чтобы существовать. Оно далеко за пределами запредельного!

 Клара: Карл, это что-то вроде сатори?

 Карл: Да, хотя и нет. Что пробуждается, по-прежнему спит. Сама идея «пробуждения» усыпляет тебя, и то, что может проснуться, по-прежнему спит. Никогда не было того, кто бы не был пробужден, и никогда не будет того, кто пробужден. Обе идеи заставляют тебя спать. Обе появляются одновременно и одновременно исчезают. Для того, что ты есть, никогда не будет никакого сатори, но для того, кто испытывает потребность в сатори, существует сатори. Хотя его не существует.

 Тереза: Карл, для того, чем ты являешься, эта расщепленная секунда тоже не имеет значения?

 Карл: Нет. Ты жаждешь этого. Это имеет абсолютную важность. Важно только это: избавиться от любви к себе. Более ничего. Все остальное блекнет перед твоим желанием прийти к той бессердечности, которой ты являешься. Эта бессердечность есть свобода от идей, от того, кто любит или не любит, от того, кто беспокоится. Эта беззаботность – вот чего ты так страстно жаждешь. То самое Я сидит здесь в жажде этой беззаботности. Вот и все.

 Тереза: И с этим ничего не поделать?

 Карл: В ту долю секунды твое сердце разбивается полностью. Не остается никого, потому что в разбитом сердце больше нет никаких представлений. Поэтому у тебя больше нет привязки к чему-либо. У тебя нет взаимоотношений, потому что больше нет второго. Ты в абсолютном одиночестве. Ты больше не можешь его избежать.